Заметки в стиле PSYCHO

Действительно, мы проделали огромный путь по пути пресловутого «сексуального раскрепощения». Узнали – и даже запомнили – много новых красивых слов - «фелляция», «кунилингус» и «фистинг». Исключили гомосексуализм из списка психических расстройств, связанных с нарушением сексуальной идентификации. Открыли и стали активно посещать секс-шопы с надувными женщинами и прочими забавами, играющими на руку нашему неисчерпаемому сладострастию. Казалось бы, человечество навсегда и почти полностью освободилось от сексуальных комплексов во фрейдовском понимании. Но пошло ли ему это на пользу?

Парадокс наших сегодняшних отношений со сферой интимной жизни человека заключается в том, что хваленая сексуальная свобода постепенно превратилась в новую форму пуританства, которое состоит из трех элементов. Первый элемент — отчуждение от тела. Второй — отделение эмоций от разума. Тре­тий — использование тела как машины.

Новое пуританство считает слабое здоровье си­нонимом греха. Когда-то грехом считалось удовлетворение своих сексуальных желаний, теперь грех — это неполное сексуальное самовыражение. Современ­ный пуританин считает, что не выражать свое ли­бидо аморально. Раньше женщина чувствовала себя грешницей, когда оказывалась в постели с мужчи­ной; теперь она чувствует себя виноватой, если пос­ле определенного количества свиданий она все еще «хранит свою честь». Согласно философии новых пуритан, она греховна, и грех ее состоит в «подавле­нии своих эмоций», в отказе «следовать своей природе». Ее партнер вряд ли согласиться смягчить это ощу­щение вины. Он великодушно остается рядом и с каждым свиданием будет готов бескорыстно помочь ей раскаяться и освободиться от «проклятья».

В викторианскую эпоху че­ловек искал любви без секса, современный же человек ищет секса без любви.

Новый пуританин кастрирован не обществом. Он кастрировал сам себя. Секс и тело являются для него уже не чем-то само собой разу­меющимся, а орудиями, которые нужно оттачивать, подобно тому, как оперный певец оттачивает свой го­лос. Прежде пуритане боролись с сексом и при этом были людьми страс­ти, новые же борются со страстью, являясь людьми секса. Их цель – укрощение тела, порабощение своей природы. Исповедуемый новым пуританином принцип полной свободы — это новая смирительная рубашка. Он поступает так только потому, что боится своего тела и дремлющей в нем страсти, боится примитивных желаний и своей способности к воспроизводству.

Для нас секс становится таким же орудием, каким для пещерно­го человека были лук и стрелы, палица или топор. Секс — новое орудие.

Это новое пуританство пробралось в современ­ную психиатрию и психологию. Как часто на всевозможных семинарах и тренингах я слышу, что при обсуждении полового акта терапевт дол­жен пользоваться словом «трахать­ся» и настаивать на его использовании клиентами. Аргументы? Любое другое слово вызывает «скованность» у пациентов, не позволяет им свободно выражать свои чувства в отношении сего деликатного предмета и означает «отход» от телесности. Дело здесь не в самом слове: конечно же, чистое вож­деление, животное, хотя и осознанное, самозабвен­ное плотское удовольствие, которое вполне уместно называть таким образом, не может быть выведено за рамки спектра человеческих ощущений. Но вот что интересно — употребление некогда запрещен­ного слова теперь становится обязанностью — во исполнение долга нравственной честности. Я с готовностью соглашусь с тем, что отказ говорить о биологической стороне совокупления, разумеется, может вызвать у пациента дискомфорт. Но не меньший дискомфорт у него вызывает и употребление слов вроде «трахаться» как определения сексуально­го события, близости двух людей, на которую они пошли сознательно и которую они должны (но будут ли?) помнить, хотя бы некоторое время. Если первый тип скованности был проблемой во времена Фрейда, то второй тип стал проблемой современности.

Новое пуританство несет с собой обезличивание нашего языка. Мы уже не занимаемся любо­вью, а «трахаемся» мы не соблазняем, а «уламываем»... Все так горят же­ланием сбросить последние оковы стыдливости, что позабыли, что разного рода чело­веческие ощущения требуют разных слов.

И если терапевт не принимает во внимание эти различные типы ощущений, то он будет уродовать и усекать сознание пациента, сужая диапазон его телесных ощущений и способность к глубо­ким отношениям. И в этом заключается главный не­достаток нового пуританства: оно чудовищно ограничивает чувства, лишает любовный акт его без­граничного разнообразия и богатства, вызывая подлинное эмоциональное обнищание.

Вот такая вот, блин, сексуальная революция.

Количество психологического шлака, разом нашедшего себе уютненькое местечко на полках книжных супермаркетов, просто поражает. Тут вам и «Личностный рост за 1 месяц», и «Избавление от депрессии за 2 часа» и «Самопсихоанализ без особых усилий» и прочие, не менее броские заголовки, привлекающие неискушенного читателя быстротой избавления от мнимых страданий. Такая литература расходится как горячие пирожки, а авторы превращают свои сомнительные шедевры в книжные сериалы, проявляя заботу обо всех аспектах жизни жителя современного мегаполиса. Прочитав эти книги, вы должны быстро научиться «правильным» взаимоотношениям с противоположным полом, «притягивать» деньги, избавиться от бессонницы и просто стать сверхчеловеком! Удивительно, однако, что поток пациентов психотерапевта почему-то в последние годы совсем не уменьшается, а, как раз напротив, растет как на дрожжах, пополняясь, в том числе, и людьми, «убившими свой мозг» на таких вот «пособиях о правильной и здоровой жизни».

Итак, попробуем разобраться в том, что нам предлагают уважаемые авторы. Для простоты рассмотрения вопроса мы разделим упомянутую литературу на несколько основных категорий:

1. Мудрость Востока. Мы уже давно и безнадежно инфицированы комплексом неполноценности перед «великой и непостижимой» восточной культурой (кому интересно подробней узнать об этом, идите сюда). И неважно, что технологичный и не особо нуждающийся в деньгах Запад остается куда меньше мучим социальными противоречиями, нежели большинство восточных стран – мы зачарованы легкой приятностью и необязательностью их миролюбивой религии, возможностью «внутреннего просветления» и неминуемого достижения абсолютной гармонии между душой и телом. Прочуяв такое положение дел, многочисленные гуру-недоучки, дзэн-буддисты и прочие разнообразные шаманы стали один за другим атаковать наш неокрепший мозг трактатами о достижении душевного равновесия путем освоения восточных религиозно-мистических практик. Сегодня же – а лучше вот прямо сейчас! – начинайте «дышать мозгом», медитировать на собственноручно изготовленные мандалы, изгибаться в немыслимых йогических позах, и вы обязательно в самые кратчайшие сроки достигнете нирваны. Дело тут, конечно, не в самих «системах восточной мудрости» – из них, при желании, можно извлечь кое-какую пользу. Но не стоит преувеличивать – эффект достигается далеко не всегда и только после нескольких лет упорных тренировок под надзором настоящих, а не просто провозгласивших себя таковыми, специалистов (коих найти у нас неимоверно сложно). Всю наиболее важную и полезную информацию о восточных культах и системах телесного и душевного оздоровления стоит искать не в книжных разделах «Психология» и «Здоровье», а «Религия» и «Философия». Нахватавшись экзотических словечек, но не постигнув сути учений, вы не обретете нирвану, а, скорее, сойдете за сумасшедшего в глазах ваших родственников и друзей. Так что, идти на Восток для того, чтобы поиграться в йогу или цигун, я не советую. Ожидающие немедленного решения проблемы со здоровьем – как душевным, так и телесным – никуда не уйдут, а время будет упущено (иногда, к сожалению, безнадежно).

2. Сам себе психолог. Еще один вид совершенно необязательной популярной психологической литературы – это, как правило обильно проиллюстрированные, издания психологов, мигом переквалифицировавшихся в писатели, где они с видом непререкаемых авторитетов дают вам «многозначительно-пустые» советы по устранению бардака в ваших головах. Эти книжонки напоминают мне длинные статьи из глянцевых журналов наподобие Cosmopolitan и Men’s Health. Горе-авторы могут на нескольких сотнях страниц обмусоливать банальности, прикрывая журналистскими штампами патологический недостаток мысли и здоровой оригинальности. Вам, скорей всего, посоветуют «взять себя в руки», почаще бывать на свежем воздухе и начать правильно питаться. Надеюсь, что вы итак уже знаете о пользе сих процедур.

Другой вид похожей литературы – это сборники психологических тестов. Поверьте мне – сколько бы таких тестов вы не прошли, ничего нового вы о себе не узнаете, разве что сможете навесить на себя кучу новых и совершенно бесполезных ярлыков, наподобие «логико-интуитивного экстраверта». Что с этой информацией делать  - совершенно непонятно, разве что побравировать в компании знакомых, столь же далеких от психологии (ну, или выложить их в своем блоге). Психологическая диагностика необходима, прежде всего, специалисту – человеку, который вас не знает, и которому важно получить хотя бы общую информацию о некоторых особенностях вашей личности. Зачем с помощью тестов выяснять для себя насколько вы общительны? Вы знаете это и так. И даже Фрейд, будь он жив, ничего особенно нового сказать бы не смог (кроме того, что вы хотите переспать со всеми своими родственниками, мечтаете изнасиловать корову и вообще латентный гомосексуалист или лесбиянка с садистскими наклонностями, о которых бы самому Джеку Потрошителю было бы тошно слушать – но это, так, мелочи).

Конечно, и среди этого мусора попадаются очень неплохие книги. Например, Андрей Курпатов способен дать вам пару-тройку дельных советов в своих многочисленных самоучителях. Это не избавит вас от необходимости посетить врача или психолога в случае серьезных проблем, но, по крайней мере, чтение его книг поможет вам с пользой занять свободное время и заставит на некоторые вполне обыденные вещи взглянуть с довольно неожиданной точки зрения. Недостаток курпатовских опусов только один - в излишнем самоцитировании и повторениях, но это уже закон коммерческого книгоиздательства.

3. Учебники по пограничной и большой психиатрии. Это медицинская литература, к которой нужно относиться с почтением и трепетом. О вреде ее чтения я уже упомянул в самом начале. Добавлю только одно – мне крайне некомфортно работать с пациентами, которые не умеют обыденным языком описывать свои ощущения, использую вместо этого термины академической психиатрии. Поверьте, врачу не станет легче, если вы расскажете ему о своих «псевдогаллюцинаях», «синдроме дереализации-деперсонализации», «шперунге», «признаках резонерства» и прочих милых вещах. Расписать ваше состояние в терминах – это не ваша, а его задача. Совершенно очевидно, что врач справится с этим лучше. Вместо бессмысленного умничанья, вам лучше попытаться описать ситуацию просто и ясно. А этому – то есть хорошему бытовому языку – учит художественная литература.

Вот ее я вам и советую читать. От нее точно еще никому хуже не стало.

Понедельник, то есть сегодня: Вообще-то, хотел отдохнуть, но вот сейчас пишу.

Вторник: Буду опять брюзжать и рассказывать вам о том, почему я не люблю и всячески отваживаю вас от чтения популярной психологической литературы.

Среда: Буду отдыхать. Есть вероятность, что к компьютеру вообще не подойду.

Четверг: Немного поговорим о Фрейде и о навязанной нам сексуальной революции.  Не обольщайтесь, картинок не будет.

Пятница: Творческий выходной.

Суббота: Если вам понравилось творчество сантехника Егорова вот отсюда, то готов предложить вам ознакомиться с литературными потугами его близкого друга, электромонтера по фамилии Приходяй.

Вот такая программа. Она, безусловно, может быть без предупреждения изменена в экстренных обстоятельствах (вот сейчас пойду за сигаретами и получу себе кирпич на голову).

Ну а в качестве бонуса – вот, ознакомьтесь с рассказом больного шизотипическим расстройством (запись расшифрована с магнитного носителя; 1962 год; используется в учебных целях). Данный пассаж я украл из сообщества

shizofreniya

При желании в «Алисе» можно обнаружить предпосылки квантовой физики и теории относительности, размышления о неразрешимых в то время парадоксах академической математики, как науки базирующейся на аристотелевской логике, и даже начала неевклидовой геометрии. И все это сэр Чарльз Доджсон проделывал с неподражаемым изяществом и юмором, вовлекая читателя в бесконечную логико-словесную игру. И эта игра – хотя я, будучи обычным любознательным пацаном, не хватавшим звезд с неба, очень многого тогда не понимал – нравилась мне своей непредсказуемостью.

Возвращаясь к произведению Кэрролла уже во взрослом возрасте, я начал подмечать многое из того, что проходило мимо меня в силу невежества, недостатка образования и жизненного опыта. Ну а расплодившиеся в последнее время бесчисленные комментарии к этому бессмертному примеру мастерского одурачивания читателя (и это еще до наступления эпохи модернизма!) окончательно открыли мне глаза на бесспорную гениальность творческого метода шизоидного ученого, любившего математику и маленьких девочек (экстравагантное сочетание, не правда ли?).

Ниже я предлагаю вашему вниманию некоторые наиболее впечатлившие меня «скрытые послания», коими полнится кэрролловский опус. Конечно, все эти удивительные вещи были подмечены не мной, а куда более сведущими в академической науке комментаторами.

1.

«Не успела Алиса и глазом моргнуть, как она начала падать, словно в глубокий колодец. < … > Пролетая мимо одной из полок, она прихватила с нее банку с вареньем. На банке было написано «Апельсиновое», но увы! она оказалась пустой. Алиса побоялась бросить банку вниз – как бы не убить кого-нибудь! На лету она умудрилась засунуть ее в какой-то шкаф».

Этим пассажем Кэрролл, очевидно, заставляет читателя задуматься над абсурдностью описанной ситуации. Как вы понимаете, Алисе совсем не нужно было бояться бросить банку с вареньем вниз, так как в условиях свободного падения, банка бы никуда не упала – она осталась бы перед ней в подвешенном состоянии. Естественно, что и поставить банку на полку Алиса тоже никак не смогла бы, так как скорость падения была бы слишком большой. Как это ни удивительно, но именно такие размышления позволили Эйнштейну сформулировать специальную теорию относительности: «для наблюдателя, свободно падающего с крыши, гравитационное поле, по крайней мере, в его ближайшем окружении, не существует. В самом деле, если при этом наблюдатель бросает какие-то предметы, то они находятся по отношению к нему в состоянии покоя или равномерного движения вне зависимости от их физического или химического состава... В распоряжении наблюдателя нет объективных средств обнаружения своего падения в гравитационном поле. В таком случае он вправе считать, что находится в покое в пространстве, лишенном поля тяготения». И далее Эйнштейн описывает знаменитый эксперимент с падающим лифтом: «Вообразите в космосе лифт, движущийся вверх с постоянно нарастающей скоростью. Если ускорение постоянно и в точности равно ускорению падающего на Землю предмета, то человек внутри лифта будет себя чувствовать, как на Земле, - таким путем можно не только смоделировать тяготение, но и нейтрализовать его. В падающем же лифте ускорение вниз полностью ликвидирует влияние тяготения».

2.

«А не пролечу ли я всю Землю насквозь? Вот будет смешно! Вылезаю – а люди вниз головой!»

Во времена Кэрролла в популярной литературе высказывались различные догадки о том, что случится, если упасть в туннель, проходящий через центр Земли. Этот вопрос задавал себе еще Плутарх, а затем – Ф. Бэкон, Вольтер и многие другие. Правильный ответ был дан Галилеем: тело будет падать с возрастающей скоростью, но с убывающим ускорением, пока не достигнет центра Земли, где ускорение равно нулю. После этого его скорость станет уменьшаться, а ускорение увеличиваться до тех пор, пока не достигнет конца туннеля. Затем вновь начнется падение к центру Земли! Если пренебречь сопротивлением воздуха и силой Кориолиса, возникающей вследствие вращения Земли (во всех случаях, когда туннель не проходит через оба полюса), то получается, тело будет колебаться вечно! Сопротивление воздуха, однако, в конце концов, остановит его в центре Земли.

3.

«Как все непонятно! А ну-ка, проверю, помню ли я то, что знала. Значит так: четырежды пять – двенадцать, четырежды шесть – тринадцать, четырежды семь… Так я до двадцать никогда не дойду!»

Как известно, в силу традиции в Англии долгая время использовалась двенадцатиричная система исчисления (например, мер и денежных единиц). По этой же причине в Англии дети учат таблицу умножения до 12 (а не до 10 как у нас). Получается, что, действительно, эта абсурдная последовательность закончится на 19:

4 × 7 = 14

4 × 8 = 15

4 × 9 = 16

4 × 10 = 17

4 × 11 = 18

4 × 12 = 19

Хотя один из комментаторов – А. Л. Тейлор – предлагают куда более интересное объяснение этой сентенции Алисы. Так, если за основание системы исчисления принять 18 (то есть использовать восемнадцатиричную систему исчисления вместо привычной для нас десятиричной), то равенство 4 × 5 = 12 будет верным. Далее, если мы будем постоянно менять основание, увеличивая его на 3, то произведения будут последовательно увеличиваться на единицу: в системе с основанием 21: 4 × 6 = 13, с основанием 24: 4 × 7 = 14 и т. д. И так до основания 42 и, соответственно, множителя 13. При данном основании 4 × 13 = 1, а не 20. То есть, следуя этой замысловатой логике, Алиса и вправду не сможет дойти до 20.

4.

«- Скажите, пожалуйста, почему ваш кот так улыбается? – спросила Алиса робко. < … >

- Потому, - сказала Герцогиня. – Это чеширский кот - вот почему».

Во времена Кэрролла часто говорили: «улыбается, как чеширский кот», то есть Кэрролл просто в очередной раз каламбурит (мне пришел в голову такой небуквальный вариант перевода вне контекста произведения: «Почему вы не хотите заглянуть в зубы коню? Потому что он даренный, вот почему»). Происхождение этой поговорки неизвестно. Существует, однако, две теории, пытающиеся ее объяснить. Согласно одной из них, в графстве Чешир (где, кстати, и родился Кэрролл) ходила история о каком-то неизвестном маляре, который рисовал ухмыляющихся львов над дверьми таверн и пабов. Согласно второй – более симпатичной теории – известным в Англии чеширским сырам придавали одно время форму улыбающихся котов. Эта теория имеет интересные абсурдные последствия, так как сырный кот может быть, в таком, случае быть съеден мышью! Или – если мы допускаем существование чеширского кота как породы – он может съесть мышь, которая съела его в виде сыра!

5.

«Вон там, - сказал кот и махнул правой лапой, - живет Болванщик. А там, - и он махнул левой, - Мартовский Заяц. Все равно, к кому ты пойдешь. Оба не в своем уме».

Причудливое словечко «болванщик», используемое переводчиком, на английском звучит как “hatter”, то есть мастер по производству шляп, или, попросту, шляпник. Итак, почему болванщик? В английском языке времен Кэрролла ходила такая поговорка – “mad as a hatter”, то есть «безумен как шляпник». Объясняется это следующим любопытным фактом: до недавнего времени шляпники действительно сходили с ума куда чаще, чем представители других профессий по той причине, что при обработке фетра для шляп использовалась ртуть. Отравление ртутью вызывает судороги, известные как “hatter’s shakes” («тряска шляпника»). Сначала ртутные отравление отражалось на зрении и связности речи, а затем человек начинал страдать галлюцинациями и другими психопатологическими симптомами. К счастью, сейчас использование ртути в таком производственном процессе запрещено.

6.

«Да! – подумала Алиса. – Видала я котов без улыбок, но улыбка без кота! Такого я в жизни еще не встречала».

Помимо очевидного обыгрывания примера невозможности в некоторых ситуациях применить обратную логику (как, например, в таком выражении: «все шоферы – люди, но не все люди – шоферы» и т.д.), Кэрролл в этом парадоксе метафорически описывает суть чистой математики. Понятно, что математические теоремы и измышления могут быть успешно применены к описанию внешнего мира, хотя, по сути, они – не более чем абстракции гения. В известном смысле, математика и есть «улыбка без кота». То есть, по словам Бертран Рассела, «чистая мысль».

7.

«Какие смешные часы! – заметила Алиса. – Они показывают число, а не час!».

Тут будет уместно вспомнить один замечательный парадокс, придуманный Кэрроллом. А заключается он в следующем: часы, которые совсем не ходят, тем не менее, более точны, чем часы, которые отстают или спешат. Кэрролл объяснял это тем, что в первом случае часы показывают верное время целых два раза в день, а вторые – ни разу. И ведь это абсолютная правда!

8.

« … и на часах все время шесть.

- Поэтому здесь всегда накрыто к чаю? – спросила Алиса».

Как вы помните, безумное чаепитие в сказке Кэрролла было вечным в связи с тем, что часы Болванщика остановились и все время показывали шесть (тогда в Англии чай пили в шесть, а не в пять, как сейчас).

Довольно интересно эта ситуация связывается с появившейся несколько позднее (а именно, в 1917 году) теорией вселенной голландского астронома де Ситтера. Так вот, он разработал модель, в которой время искривлялось так же, как и пространство. Вылетев из одной точки пространства и выдерживая прямой линию полета, путешественник должен был возвратиться не только в ту же точку пространства, но и в то же самое время! Согласно теории де Ситтера, чем дальше взгляд земного наблюдателя проникал в пространство, тем медленнее должны были ему казаться происходящие там процессы. Стоило же предпринять путешествие «в эти отдаленные области лени и неторопливости» на космическом корабле, как по мере нашего приближения мы увидели бы постепенное оживление хода времени. И к моменту нашего прибытия жизнь кипела бы там в обычном темпе.

Вот так Кэрролл предвосхитил революционные теории пространства и времени.

***

Конечно, книга Кэрролла наполнена куда большим количеством самых интересных парадоксов и научных гипотез, чем я упоминаю здесь. Это – всего лишь примеры, которые, возможно, сподвигнут заинтересовавшихся еще раз внимательно перечитать это удивительное произведение.

Да, так бывает, и намного чаще, чем вы можете себе представить. В психиатрии и психотерапии особенно.

Лет с 12 - 13 я страдаю от панического расстройства с агорафобией, приступов тяжелой депрессии, которые несколько раз заканчивались «действиями суицидального характера», и зависимостью от психоактивных веществ. Я несколько раз был госпитализирован в психиатрическую лечебницу, а уже во время учебы посещал бесчисленные психотерапевтические консультации. Естественно, именно поэтому я стал врачом-психиатром. Прежде всего, для того, чтобы дать самому себе шанс выжить. И то, что начиналось как проявление чистого эгоизма, стало смыслом моей жизни.

Люди, далекие от сферы «душевного здоровья» могут скривиться и безапелляционно заявить, что не будут лечиться у больного врача – мол, если себя вылечить не в состоянии, то чего же другим берешься помогать? И вы знаете, я искренне рад, что многие так считают, ибо они, очевидно, никогда не страдали от тяжелых неврозов, и имеют весьма слабое представление о том, в чем такая «самопомощь» может заключаться. Они – и слава богу! – не знают, что хронические расстройства наподобие рекуррентных депрессий и панических атак – это не гастрит и не камни в почках. Это постоянная борьба с самим собой, неутолимый психический дискомфорт и временная неспособность принимать за самого себя адекватные решения.

Конечно, с тех лет очень многое изменилось. Благодаря фармакотерапии и периодическим консультациям у уважаемых мной коллег-психотерапевтов, я взрастил в себе очень упорного и жизнеспособного голума, решительно отстаивающего мое право на жизнь и пресекающего любые попытки «заныривания» в невротические глубины.

И я одержал над собой победу, ибо:

·          Уже 10 лет не предпринимал ни одной попытки самоубийства

·          Сумел отказаться от транквилизаторов, на которые когда-то крепко «подсел» и без которых не мог ступить и шага

·          Перестал бояться самого себя и научился со стороны смотреть на собственные проблемы, тонко настраивая свой эмоциональный фон.

И именно этому я учу своих пациентов.

К слову, я никогда не скрываю от них, что сам не вполне здоров. И большинство пациентов принимают мои откровения с искренней благодарностью. Они понимают, что я периодически оказываюсь в «их шкуре», в силу чего не требую детального описания их душевных страданий. Я знаю, что слова человеческого языка чаще всего совершенно бессильны, и ни одна даже самая свежая и, казалось бы, точная метафора не в состоянии воссоздать всю трагичность – пусть и по-невротически надуманную, но от этого не менее субъективно реальную – их горького положения.

И я считаю, что имею полное моральное право врачевать те раны, которые кровоточат у меня самого. В этом нет парадокса, в этом есть правда об уникальности душевного опыта.

М. Буянов как-то сказал очень правильные слова: «Мир психиатра – это трагический мир страданий, и мучаются не только пациенты, но и сами врачи – они осознают печальное несовершенство индивидуальной человеческой природы».

Так что, увы, врач-психиатр просто обречен когда-нибудь попасть в невротическую ловушку. «Ему к лицу черные одежды».

В нескольких последних записях моих друзей по Живому журналу была упомянута так называемая «гипотеза Сепира-Уорфа» или, иначе, «теория лингвистической относительности». Хотелось бы заострить внимание на этой интересной теме, так как упомянутая теория стала одним из наиболее обсуждаемых событий в философии, психологии и лингвистике прошлого столетия.

Господин Сепир, американец по праву рождения, был довольно образованным лингвистом и этнографом. Можно предположить, что уже с младых ногтей он интересовался вопросами семантики, семиологии и когнитивистики (как будто вы ими не интересовались - тоже мне, удивил!). Отсюда же следует вывод, что его сверстники считали его «странноватым парнем», но не в этом суть. Угораздило господина Сепира заняться в зрелом возрасте изучением языков коренного населения Америки, называемых у нас индейцами. Поверьте, индейцы - это не только перья, красная кожа и странные горловые звуки, это целая своеобразная вселенная и, прежде всего, весьма интересный язык. Сепир заметил, к своему удивлению, что язык индейского племени нутка не просто непохож на родной Сепиру английский (да он и на русский не похож совершенно), но довольно странно, как выражался Сепир, «членит реальность».

Постараюсь объяснить на пальцах. Вот, например, в английском языке слова «синий» и «голубой» звучат одинаково - "blue". Исходя из этого, переводчик может испытывать некоторые сложности при переводе такой, например, фразы: «У него были синие брюки и голубая кофта». Если переводить это предложение на английский, то получается, что «У него брюки и кофта были одного цвета». А это, согласитесь, не совсем точно. Конечно, в таких случаях можно выкрутиться, используя вместо слова «синий» английское выражение “dark blue”, то есть «темно-голубой», и все станет более-менее понятно. Это очень простой пример. Все бывает намного сложнее. Вот, например, когда за окном льет сильный дождь, мы говорим: «Льет как из ведра», а англичане скажут: “It is raining cats and dogs", что буквально означает «Дождь идет собаками и кошками». Я понятия не имею, при чем тут бедные кошки и собаки, которыми «идет дождь», но факт остается фактом. Индивиды, принадлежащие англоговорящей культуре, при виде сильного дождя начинают думать о каких-то неведомых нам (да им уже тоже) кошках и собаках, а мы, нормальные люди, представляем себе, как кто-то поливает нас сверху из ведра, что нам кажется вполне логичным. Примерно такая же ситуация складывается с выражением «Яблоку негде упасть». Кстати, причем тут яблоко? И зачем ему вообще нужно куда-то падать? Но черт с ним, с яблоком. У англичан все еще интересней - в этой ситуации они используют выражение "No room to swing a cat”, то есть «Нет места, чтобы размахивать кошкой». Ну вот, опять кошка! Из моих примеров может показаться, что англичане не любят кошек, что является нашей с вами гипотезой, пока не доказанной и не имеющей решительно никакого отношения к рассматриваемому предмету.

Но так обстоит дело с английским. А английский - да будет вам известно – пусть и дальний, но родственник русского языка (английский принадлежит германской группе языков, а русский – славянской, но обе эти группы входят в индоевропейскую семью языков). То есть указанные мной выше (и многие другие) различия между нашими языками – это пустяк. Если вы когда-нибудь возьметесь за изучение неиндоевропейского языка (например, языка индейского племени нутка), то обнаружите, что он куда больше непохож на русский и любой другой из известных вам языков.

Дело в том, что когда дело касается отдельных слов (или, по-грамотному, сем) или фразеологизмов, то это можно пережить без особого ущерба измученному мозгу. Но вот когда речь заходит о грамматических категориях (держитесь, не падайте в обморок!), то тут совсем другая песня.

Ну, вот вам простой примерчик. В русском, как и во всех индоевропейских язык у глагола (если кто забыл, глагол есть обозначение какого-либо действия и отвечает на вопрос «что делать?») есть три временные модальности – прошлое время (вчера я сходил к психиатру по-поводу моих голосов), настоящее время (сейчас я иду к психиатру по-поводу моих голосов) и будущее (завтра я схожу к психиатру по поводу моих голосов). Кажется, что все очень логично – какое-либо действие могло либо уже произойти, либо происходить сейчас, либо быть произведенным в будущем. Однако индейцы нутка смачно плюнут вам в лицо, если вы начнете впаривать им эту примитивную философию, ибо в их языке у глагола вообще нет никаких времен! Вот так, они, оказывается, индейцам не нужны. Зато у местного глагола есть другая категория, незнакомая языкам индоевропейской семьи – категория «предполагаемой достоверности события». Иными словами, индейцы славного племени нутка вместе с глаголом всегда упоминают насколько обозначаемое им действие достоверно по отношению к реальности. Например, там, где европеец скажет "Я выпил свой чай", индеец промолвит что-то вроде "Высока вероятность того, что чай, который твоя жена дает мне в обмен на животный секс под кустами агавы, уже у меня внутри», ну или что-то вроде того. Оригинально, не правда ли?

Если быть уж совсем честным, я не понимаю, как глагол может обходиться без категории времени. Это просто не укладывается у меня (и вас тоже, если вы не индеец нутка) в голове. А, оказывается, можно. И это только один изолированный пример.

Так, в языке суахили любое существительное сопровождается специальным суффиксом, обозначающим принадлежность объекта к одному из классов, как то: «круглый летающий предмет», «квадратный нелетающий предмет», «длинный ползающий предмет» и так далее. И так каждое существительное! Могу представить, насколько ущербным и убогим им кажется русский язык, где такие суффиксы не предусмотрены.

Короче говоря, вы поняли, что неродственные друг другу языки очень различаются не только в способе выражения мысли (это свойственно всем языкам), но и в способе отражения окружающей действительности. Дадим, наконец, слово самому Сепиру:

«Язык - это путеводи­тель в «социальной действительности». Хотя язык обычно не счи­тается предметом особого интереса для обществоведения, он суще­ственно влияет на наше представление о социальных процессах и проблемах. Люди живут не только в материальном мире и не только в мире социальном, как это принято думать: в значитель­ной степени они все находятся и во власти того конкретного языка, который стал средством выражения в данном обществе. Представ­ление о том, что человек ориентируется во внешнем мире, по существу, без помощи языка и что язык является всего лишь случайным средством решения специфических задач мышления и коммуникации - это всего лишь иллюзии. В действительности же «реальный мир« в значительной мере неосознанно строится на уровне языковых привычек той или иной социальной группы. Два разных языка никогда не бывают столь схожими, чтобы их можно было считать средством выражения одной и той же социальной действительности. Миры, в которых живут различные общества, - это разные миры, а вовсе не один и тот же мир с различными, навешанными на него ярлыками». И далее: «Мы видим, слышим и вообще воспринимаем окружающий мир именно так, а не иначе, главным образом благодаря тому, что наш выбор при его интерпре­тации предопределяется языковыми привычками нашего общества».

Несколько позже, теория лингвистической относительности была окончательно сформулирована и популяризирована товарищем Уорфом, тоже американцем, тоже этнографом, тоже увлекающимся языками коренного населения Америки. Уорф, правда, пошел дальше, чем Сепир, а именно, он и сформулировал вышеозначенную гипотезу следующим образом:

«Мышление человека сле­дует не законам всеобщей логики, а словарю, грам­матике, синтаксису, т. е. направляется языком; по­знание и, следовательно, наше понимание мира от­носительно и зависит от структуры соответствую­щего языка».

Может показаться, что данная формулировка – очередная банальность, облеченная в премудрые слова. Все, однако, несколько сложнее.

Уорф рассуждает следующим образом: в силу того, что различные языки членят действительность по-разному, основываясь на своих грамматических и синтаксических категориях, совершенно невозможно говорить о каких-либо логических и, следовательно, физических (математических и т.д.) универсалиях. Так, к примеру, если бы Аристотель говорил не на древнегреческом языке, который использует привычные для нас грамматические категории, а на языке нутка, то используемые нами законы логики были бы совершенно другими! Если бы Ньютон говорил не на скучном английском, а на языке суахили, или бушменском, то и его законы были бы совсем другими!

Мы живем по законам Ньютона и Декарта не потому, что они объективно верны, а просто потому, что они были навязаны нам и ассимилированы нами в виду доминантного положения западноевропейской культуры в соответствующий период времени. А сами они сформулированы именно таким, а никаким иным образом, только в силу того, что все великие и признаваемые мировым сообществом «мудрецы» говорили на одном из индоевропейских или близких к ним языках.

Какие последствия имеет эта теория? Колоссальные. Она фактически перечеркивает современную математику и базирующуюся на ней теоретическую физику. Она делает наши закона мироздания относительными, зависящими от нашей собственной картины мира, которая, в свою очередь, навязывается нам тем языком, который мы используем для повседневной коммуникации.

Получается, что для папуаса или представителя индейского племени навахо наш мир устроен совсем не так, как мы о нем думаем, и законы формальной логики в нем не работают. Может быть, поэтому они так от нас отличаются образом мыслей?

И потом, возникает вопрос – а какая картина мира правильна? Может быть, действительно, никакого времени нет, и нам просто кажется, что оно есть (течет, бежит) в силу того, что категория грамматического времени присутствует в наших языках?

Напоследок, цитата из работ Уорфа:

«...Мы расчле­няем природу в направлении, подсказанном нашим родным языком. Мы выделяем в мире явлений те или категории и типы совсем не потому, что они самоочевидны. Напротив, мир предстаёт перед нами как калейдоскопический поток впечатлений, который должен быть организован нашим сознанием, а это значит в основном - языковой системой, хранящейся в нашем сознании. Мы расчленяем мир, организуем его в понятия и распределяем значения так, а не иначе, в основном потому, что мы - участники соглашения, предпи­сывающего подобную систематизацию».

Справедливости ради, нужно отметить, что гипотезу Сепира-Уорфа очень часто подвергали критике. Многие ученые не признают ее до сих пор, и она остается вопросом дискуссионным.

Уф, надеюсь, что изложил понятно и ясно. Комментарии приветствуются.

И начну я одной из самых, пожалуй, противоречивых (после психохирургии) тем - электросудорожной терапии, или, попросту, электрошока. Причем мне хотелось бы разделить данную запись на две части (первая – сегодня, вторая – завтра) по двум соображениям – во-первых, дабы не «забивать» вашу ленту длинными текстами, а во-вторых, в виду концептуального замысла обсудить данный вопрос в режиме «за» и «против».

На сеансах ЭСТ я присутствовал неоднократно, и я очень доволен тем фактом, что интерес к данному методу лечения в последнее время оживляется (на Западе – последние лет 20), так как я считаю данную процедуру относительно несложной в проведении, эффективной (согласно моим личным наблюдениям и многочисленным исследованиям) и абсолютно гуманной. И это все несмотря на вот такие цитаты:

«Этой процедуре свойственны все признаки физической пытки, и она скорее напоминает приемы следователя тайной полиции, нежели «медицинского» работника».

«Электрошоковая «терапия» была разработана в Риме, и в ее основу был положен метод оглушения свиней электрическим разрядом перед забоем».

«Несмотря на изобилие теорий, психиатры не могут объяснить, как «работает» электрошок».

«Сама по себе процедура электрошока является не более научной или терапевтической, чем удар дубиной по голове».

«Укладывается пациент, в рот резинка, измерили АД и провели разряд. Ноги больных иногда подлетали так, что врачу приходилось уворачиваться» (впечатления врача из провинциальной лечебницы).

«Машина для электрошока, которую Уго Черлетти использовал в 1938 году, работала при напряжении 125 вольт. Позже электрошоковые устройства создавали напряжение до 480 вольт – вчетверо выше, чем в сети питания в США. Мозговые спазмы и конвульсии вынуждали пациентов закусывать язык, ломать зубы и челюсти. Распространенными были переломы позвоночника и других костей».

1.       Эта процедура причиняет пациенту невероятные физические муки

2.       Эта процедура нарушает права пациента на гуманное обращение к человеку

3.       Польза ЭСТ не доказана

4.       Проведение ЭСТ избыточно, так как есть другие методы справиться с душевным недугом

5.       Побочные эффекты ЭСТ непредсказуемы и необратимы

П: Доктор, со мной что-то происходит.

Д: Садитесь, рассказывайте.

П: Понимаете, вчера жена стала щекотать мне пятки, а я вертелся и хохотал, как маленький.

Д: Ничего удивительного, взрослые тоже боятся щекотки.

П: Я знаю, доктор, но она щекотала меня через ботинки.

Д: Не морочьте мне голову, этого не может быть.

П: Еще как может! Правда, ботинки были старые и подошвы кое-где протерты до дыр.

Д: Слава богу, а я уже хотел звонить психиатру.

П:  У Вас что-то с головой, доктор?

Д: Не у меня, а у Вас. Не мог же я поверить в то, что кто-то кого-то щекотал через ботинки. Вы бы поверили?

П: Если бы сказали, что это моя жена, то поверил бы.

Д: Конечно, если бы Вам сказали про жену и протертые ботинки, а Вы же мне информацию по частям выдавали.

П: Конечно, по частям. Я вообще не хотел говорить про то, что ботинки протерты. Ведь она щекотала в прихожей.

Д: Ну и что?

П: А я был в комнате.

Д: Такого не может быть.

П: У моей жены может. Это не первая ее проделка. После свадьбы она не подпускала меня к себе три месяца, мы спали на разных кро­ватях, но, тем не менее, она забеременела.

Д: А кровати стояли далеко друг от друга?

П: Нет, но между ними была тумбочка.

Д: Тумбочка?

П: Ага.

Д: Поздравляю, Вашей жене достался редкий муж!

П: Это еще не все, доктор. Когда я узнал, что она беременна, мне подвернулась загранкомандировка, и я уехал на целый год. Так вот, она не рожала до тех пор, пока я не вернулся. 

Врач снимает трубку и набирает номер. Пациент бьет по рычагам.

П: Я Вас разыграл, доктор. (хохочет)

Врач облегченно вздыхает и кладет трубку.

П: Меня не было всего пару лет.

Д: Сколько? (лицо врача вытягивается)

П: Парочку.

Д: Шутки у Вас идиотские! (кричит) И сами вы тоже идиот. Ваша жена наставляет вам рога!

П: Извините, доктор, я опять разыграл Вас.

Д: Убирайтесь отсюда со своими дурацкими розыгрышами! И прекратите этот идиотский смех!

П: Не могу, доктор, она меня снова щекочет...

Занавес.

Одна моя знакомая – пожилая, весьма религиозная и неглупая женщина - на днях рассказала мне, что во время своей ежедневной вечерней молитвы она услышала «голос бога внутри». Судя по ее описанию, голос исходил от иконы и резонировал в ее голове. Она совершенно не испугалась, напротив, приняла это как знак божьей благодати и обрадовалась своему неожиданному «просветлению». И хотя, рассказывая это, она наверняка ждала от меня какого-то клинического комментария, я промолчал. Я не знал, что ей сказать.

Взаимоотношения психиатрии и религии – штука весьма запутанная и неоднозначная. Религиозно-мистический бред входит в число распространенных патологических симптомов и знаком любому психиатру не понаслышке (можно вспомнить описанный мной ранее случай: Царица любви). Но вот какими критериями должен руководствоваться врач, при определении границы между «нормальной», соразмерной культурной норме, и «нездоровой», перетекающей в психопатологию, религиозностью?

Я сразу скажу, что я атеист и антиклерикал. И не в профессии дело - я знаю многих «работников душевного здоровья», посещающих церковь, и, вероятно, тоже слышащих какие-то голоса и чувствующих «благодать». И я, к своему стыду, пока что не сформировал четкой позиции по отношению к этому феномену. С одной стороны, согласно традиции, обыденные религиозные переживания вписываются в упомянутую мной культурную норму и не могут считаться признаком, например, психотического состояния. С другой стороны, как же нам быть тогда с религиозным и мессианским бредом? Если уж вы искренне верите в то, что лет, эдак, пару тысяч назад на Землю опустилось живое воплощение бога, то почему вам трудно поверить в то, что это может произойти сейчас? Не берете ли вы на душу смертный грех, обкалывая галоперидолом очередного «Христа», «Деву Марию» или чудом дожившего до наших дней «апостола Павла»?

Это неосознаваемое лицемерие или просто профессиональная небрежность?

Я и сам не без греха. Как-то в компании знакомых я признался в том, что верю в существование внеземных цивилизаций. Более того, я искренне считаю, что такая вера прекрасно гармонирует с моим вульгарным (вскормленным Ч. Дарвиным, Р. Декартом и прочими скучными персонажами) материалистическим мировоззрением. Мысль о том, что в этой огромной (а некоторые считают, что бесконечной) вселенной больше нет жизни, кажется мне абсурдом. Земная жизнь просто по определению не может быть уникальной. Вполне допускаю, что и занесена она была каким-нибудь обломком метеорита или кометы в лохматом прошлом. По мне, так это совершенно не противоречит здравому смыслу (в отличие от религиозных доктрин, подвергнутых строгому научно-логическому анализу). Однако из моей убежденности в высокой вероятности наличия внеземных цивилизаций следует, что, в принципе, в один прекрасный день я смогу встретиться с их представителями. Так имею ли я моральное право считать сумасшедшими тех, кто с ними уже, как они уверяют, вступал в контакт? Ведь теоретически я такую возможность допускаю – как любой верующий психиатр должен совершенно серьезно допускать возможность встречи с очередным воплощением бога, которому он поклоняется, в своем захламленном кабинете!

Короче, Ad impossibilia nemo obligatur.